Полёт разборов, серия 120. Часть 1 // Софья Туман

 

Редактор публикации — Борис Кутенков

 

21 мая 2026 года в формате Zoom-конференции состоялась 120-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Софья Туман и Михаил Бешимов. Разбирали Валерий Шубинский, Евгений Никитин, Владимир Коркунов (очно), Ирина Машинская, Леонид Костюков, Надя Делаланд, Александр Переверзин, Вадим Муратханов (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков и Валерий Горюнов.

Представляем стихи Софьи Туман, вынесенные на обсуждение, и рецензии Леонида Костюкова, Александра Переверзина, Вадима Муратханова, Нади Делаланд, Валерия Горюнова, Владимира Коркунова, Евгения Никитина, Валерия Шубинского и Григория Батрынчи о них.

Видео мероприятия смотрите здесь.

Обсуждение Михаила Бешимова читайте на «Текстуре».

 

Рецензия 1. Леонид Костюков о подборке стихотворений Софьи Туман

Рецензии не к лицу быть типовой. Но, как ни крути, если некоторые биографически близкие авторы похожими способами проваливаются в изменённое сознание, ведущее к стихописанию, если к тому же за окном их сторожит приблизительно одно и то же (например, Питер-2026), трудно не обратить внимания на этот общий знаменатель. Уточню: авторы похожи не как близнецы, а как разные ответы на вопросы одной анкеты. Ровно здесь, в точке деконструкции пресловутой анкеты, начинается системная типовая рецензия. Почему мне хочется избежать этого? Думаю, потому что системность имеет дело с нормой, с искусством возможного, а поэзия, согласно Адамовичу, невозможна, ворох исключений.

Выходим из этой петли к стихам Софьи Туман. Первое, на чём настаивают эти стихи, — разговор по существу. Это неочевидный выбор. Негласный культурный договор автора и рецензента — автор упаковывает и транслирует свою позицию, модель мироздания, если угодно. Рецензент отзывается насчёт упаковки и трансляции (разговор по форме). Оценивать позицию автора и его модель мироздания рецензент, как правило, отказывается: он (в лучшем случае) эксперт по литературе, а не по устройству мира.

Но Софья Туман не принимает этот отказ. Она ищет выход там, где другому поэту хватило бы лучика надежды. Выход, понятное дело, — одолеть смерть. Софья пробует разрушить само время с его непрерывным односторонним течением. Возникают интересные сближения.

Ерёменко:

 

Там жена моя вяжет на длинном и скучном диване.
Там невеста моя на пустом табурете сидит.
Там бредёт моя мать то по грудь, то по пояс в тумане,
и в окошко мой внук сквозь разрушенный воздух глядит.

Я там умер вчера…

 

Этот несуществующий внук той же природы, что нерождённый сын Софьи Туман и что мальчуган из «Сна» Заболоцкого.

Промежуточные итоги: поговорили действительно всерьёз о важном, смерть пока не одолели, но ведь и бой ещё не кончился.

 

Рецензия 2. Александр Переверзин о подборке стихотворений Софьи Туман

Стихи Софьи Туман поразили меня, когда я увидел присланную подборку на премию «Лицей». Это были интересные верлибры, живые и зрелые. Казалось, что их написал человек, проживший несколько жизней. Удивительное ощущение от стихов шестнадцатилетнего автора.

Стихи Софьи Туман заставляют говорить о них в позабытом ныне ключе — как о явлении, а не как о тексте. Явление это негромкое, почти интимное. Туман выбирает верлибр и гетероморфный стих как органические формы, позволяющие ей естественно переходить от бытовой детали («мама кормит меня густым молоком») к метафизическим вопросам («из света ли смерть / свет или смерть»). Выбранная форма даёт ей воздух и паузы, а главное — естественность речи и право на недоговорённость.

Софья Туман пишет об уязвимости; через уязвимость героиня видит и себя, и других. «Надломленная веточка — / как жизнь, / как девочка в 2010» — этот хрупкий образ задаёт тон подборке. Сквозной мотив куста (шиповник, терновник, чёрные кусты) работает как онтологическая граница: за кустами — другое пространство, где обитают синицы-ласточки, будды, мёртвые. Куст разделяет, но он же и позволяет заглянуть за пределы видимого.

Софья умеет сделать личную травму родовой: перечисление женщин, умирающих в Индии, Литве, Франции, Петербурге, заканчивающееся заклинанием «ласточки за мной», превращая частную боль в общую, не впадая при этом в публицистику.

Мне показалось, интонационно Софья близка Ольге Седаковой, а тематически — Елене Шварц с её интересом к уязвимому, больному, умирающему. При этом нельзя сказать, что Софья Туман этим поэтам подражает. Она пытается говорить своим голосом, этот голос ещё не вполне сложился, но за ним стоит внутренняя цельность и редкий для столь юного автора вкус.

Туман не эстетизирует ужас и не упрощает. Она проживает его и позволяет прожить читателю. В современной поэзии много мастеровитых, гладких, безошибочных текстов, но этот честный, по-детски серьёзный взгляд много значит. Я читаю вторую подборку Софьи Туман и понимаю: эти тексты не случайность, а невероятное обещание. Пожелаем Софье смелости, стойкости и терпения.

 

Рецензия 3. Вадим Муратханов о подборке стихотворений Софьи Туман

Это уже третья подборка Софьи Туман, которую мне довелось читать в последнее время. Можно сделать вывод, что корпус её стихотворений образует метатекст, с ключевыми образами и лейтмотивами, переходящими из стихотворения в стихотворение (или из цикла в цикл): ракитовый куст, волчок, лисица, крапива, уход отца…

Тексты Туман герметичны. Все они так или иначе проецируют во внешний мир внутреннее состояние автора. Художественный мир в данном случае отражает не только эмоциональный опыт поэта, но и, в определённой мере, прапамять, судьбы родителей и родных, которые участвуют в создании ретроспективы, придают объём и историю фигуре лирической героини, привносят в стихи эпический элемент.

 

неужели эта жизнь —
не моя,
а вот эта, длиной в один майский месяц
и январское полугодие
с нарастающим гулким звуком,
чужими врачебными голосами,
где пахнет дождем и мёдом
и мама кормит меня густым молоком,
где, бессмертная, я всё-таки умираю четырехлетней девочкой,
эта тягучая, ранняя, несчастливая жизнь, моя?

 

На мой взгляд, при творческом методе Туман существует риск исчерпаемости образов и мотивов, когда метафизическое пространство, которое осваивает поэт, обнажится до самого дна, если не последует — через какое-то время — выход в другое измерение.

Вторая опасность, которая видится при чтении стихов Туман, это соскальзывание в прозу, которое мы наблюдаем в некоторых её текстах. При сохранении выбранной интонации и темы поэтическая речь — скорее всего, помимо авторской воли — местами переходит в проговаривание эмоций и воспоминаний без должного сопротивления материала.

В процессе чтения подборок Туман не вполне разобрался с употреблением автором знаков препинания. Отсутствие их в отдельных фрагментах — авторский умысел или пренебрежение пунктуацией?

Софья Туман не единственный случай за последние пару лет, когда на горизонте современной русской поэзии появляются совсем юные авторы с устоявшимся голосом и не по возрасту зрелыми текстами. (Характерно, что эта наметившаяся тенденция рефлексируется в одном из стихотворений Туман за пределами данной подборки, где она употребляет термин «дети индиго».) В этом ряду можно отметить также московскую поэтессу Алису Каширину, вошедшую в нынешнем году в шорт-лист премии «Лицей», и нескольких других начинающих авторов в возрасте до 20 лет.

 

Рецензия 4. Надя Делаланд о подборке стихотворений Софьи Туман

Мне кажется, что необходимое (хотя и недостаточное) условие поэтического восприятия — это его обострённость. У Софьи эта обострённость есть. С первого же стихотворения подборки мы убеждаемся в том, что она находится во внимательном контакте со своей психикой и в немного вычурном вслушивании в происходящее, которое тут же становится говорением. И сновидение — то самое пространство, где внутреннее и внешнее становятся единым, органично соединяются:

 

А двадцатого февраля мне снилось,
Что за мной наблюдает чужой мужчина,
И мне очень страшно,
Я перехожу на разные улицы,
Но не могу уйти
И чувствую себя беззащитным подростком
(лебедем) —
У которого тоже есть дата смерти
И какие-то медицинские показания.

 

(На полях: Здесь у меня возник вопрос. Чаще о подростке говорят «гадкий утёнок», лебедем он обычно становится, когда вырастает. Или это аллюзия не на сказку Андерсена, а на что-то другое? Если да, то она не считывается. Если это — просто лебедь, которого напоминает подросток, то нам ни о чём не говорит эта ассоциация и ничего не добавляет тексту. Уточнение в скобках как будто должно что-то пояснять, но оно так не работает, увы).

Больше того, я думаю, что довольно высокий градус восторженности, который мы также наблюдаем в стихах Софьи («Тогда почему я ощущаю такое безмерное счастье и невозможную радость за эту жизнь, / тогда почему мне так хочется — / плакать, смеяться и благодарить за это»), это знак доброкачественной поэтической профпригодности. Пусть в этом есть некоторая (милая и простительная) поза, маска, игра, Софья через них дотягивается до себя, нащупывает, исследует, понимает.

(На полях: Возможно, есть смысл в том, чтобы стараться избегать разного рода клише в поэтической речи (вроде: «безмерное счастье», «невозможная радость»), потому что «замыленные» слова лишены суггестивности, даже — антисуггестивны).

Мне кажется, что эта сконцентрированность на внутренних процессах, сосредоточенность на себе, своём внутреннем ребенке помогает Софье вполне осознанно терапевтировать себя:

 

Собирала сныть —
Бессмертную мою жизнь
До семнадцати.
_____________
Лежит на моих ладонях
Как на ладонях мамы,
Папы или другого бога —
Полуживое детство.

Укачиваешь его,
Кладёшь на смертную простыню,
Кормишь грудным июльским молоком,
Даёшь ему неполное имя.
Детство разговаривает о чём-то
На непонятном, младенческом языке,
И я пробую запомнить
Последние слова, рассыпающиеся
На месячные и алфавитные знаки —
Как снег.

Бог берёт меня на руки
И качает,
И качает,
И укачивает меня,
Как самый драгоценный, последний июльский свет
2009 года рождения.

 

Лирический субъект здесь оборачивается в прошлое, видит себя, своё рождение и младенчество, свою смертность и хрупкость, тайность и сакральность происходящего. Неточность слов, некоторая их размытость органично встраиваются в саму невозможность говорить об опыте, выходящем за рамки обыденного, не отражённом в вокабуляре, который описывает вещный мир.

В цикле хочу выделить текст «О маме Марии», мне он кажется замечательно тёплым и ненатужным, в нём много находок, особенно симпатичен варьирующийся рефрен про синицу, смотрящую назад.

(На полях: «отмечает двадцать девятое / апрельское день рождения» — мне кажется вполне себе годным сделать день рождения среднего рода, но тогда, возможно, следует идти до конца и согласовать его грамматически: «отмечает двадцать девятое / апрельское день рождение» или даже «деньрождение»?)

Замечательно, что в финальном стихотворении цикла и всей подборки снова появляется лебедь. Эта кольцевая композиция обеспечивает её цельность, вообще Софья прошивает свои тексты повторяющимися образами, это создаёт особый мир её стихов.

Лебедь в финальном тексте не то чтобы помогает нам понять лебедя-подростка в начале, но всё равно ретроспективно укрепляет его позиции:

 

зато в Летнем саду я однажды увидела лебедя, Джейн, знаешь,
Господь нас простит за нашу глупую любовь и сострадание, он ведь хотел, чтобы мы были счастливы, как все люди, а мы не смогли.

 

В общем, у меня очень хорошее впечатление от этой подборки, в ней много обещаний. Мне симпатичны крупные мазки и неточности, ловящие эмоцию и состояние, не упускающие главного. Мне кажется, только так и может появляться нечто подлинное.

 

Рецензия 5. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Софьи Туман

Первое, что чувствуется в стихах Софьи, — похожая на капель музыкальность. Кажется, будто перед нами стихи для хорового пения (голосовые регистры меняются за счёт реплик в скобках). Эта музыкальность добавляет интенсивности и хрупкости этим стихам. Героиня Софьи — заступница, проводница ангельского хора. Она говорит разными голосами о разных людях, и это определяет поэтику: стихи прозрачны, потому что их цель донести сообщение с изяществом, доступной, например, поэзии романтизма.

Конкретно в этой подборке сообщения два: первое — это хрупкость и смерть детства — личная история, внутреннее переживание взросления. Второе — это хрупкость женщины. За Софьей стоит хор угнетаемых женщин, и это не только реальные истории, но истории из произведений, например, многие образы и имена из поэмы «Синицын дневник» — персонажи из «Джейн Эйр».

Детство в стихах Софьи — время бессмертия, потому что ещё не знаешь, что такое смерть. Героиня встречается со смертью в четырёхлетнем возрасте, а в подростковом умирает и само детство. Сохранить его в стихах — одна из задач поэтессы.

Вторая — рассказать не только свою историю, а историю того, как хрупкость и красота лебедя растаптываются человеческим злом. И здесь реальные страшные истории (Кристина) соседствуют с книжными. В стихотворении «О сёстрах» темы исчезновения девочки и угнетения женщины соединяются. И то и другое страшно, и то и другое — разрушение хрупкого.

Сообщения, которые доносит Софья своими стихами, ясны и многогранны. Ещё раз подчеркну, что Софья работает с хором, становится заступницей. Возможно, скоро мы увидим поэтессу в жанре документальной поэзии, когда она действительно увидит необъятность этой невыраженной боли. И даст ей ещё один голос.

 

Рецензия 6. Владимир Коркунов о подборке стихотворений Софьи Туман

Тексты Софьи Туман я читал и на «полутонах» и в «Формаслове». Ретроспективно я вижу, как расширился скоуп приёмов, однако важно понимать, что перед нами формирующееся письмо, с некой долей этюдности.

В подборке для разбора я вижу, как формируется метафизика/микрокосм её мира. Все его элементы: и она сама (как центр), и детство, и взросление; и телесное, и божественное, и сновидческое — связаны между собой.

Главная мысль здесь — бессмертие и его утрата. Бессмертие отчасти синонимично любви: пока мы не умели влюбляться, не думали о своей смертности.

И вот это случилось.

Любовь и жизнь (с осознанием конечности) символизируют здесь полёт и смерть. Отказ от бессмертия. Туман балансирует между этими мирами, прокладывает нейронные связи: вот детство, а вот его уже нет; вот сон, а вот явь.

Это необходимая поэтическая работа. Как и формирование языка. Вроде бы Туман предъявляет хороший поэтический текст со всеми нужными элементами. Но это ещё не до конца прожитые стихи. Этюдник. С некоторым элементом автоматического письма — порой ты почти не чувствуешь сопротивления материалу.

Подобный тип письма сейчас в тренде: я-письмо, метареализм-письмо, травма-насилие-письмо. И письмо, создающееся как бы без внешних усилий (что не всегда так). Софья Туман как бы владеет этим. Я намеренно употреблю это слово, чтобы подчеркнуть этюдность её работ, исследование, изучение поэтического мира.

Александр Скидан в интервью, над которым я сейчас работаю, говорил, что у живописцев и композиторов есть преимущество: этюды для них не являются чем-то зазорным, это этап ученичества. Тогда как в литературе считается, что мы должны проскочить этот этап, а предъявлять его — значит предъявить своё ничтожество и графоманство. И молодые поэты, не отработав бесконечные гаммы ощущений, стараются ангажировать эмоции, помещать их в текст, хотя они ещё остаются заёмными, чужими.

Рильке говорил, что для изображения распускающихся лепестков цветка на заре нужно увидеть это сотню, тысячу раз. А иначе это фикция, ещё не свои эмоции, не свой голос.

Но это не значит, говорю уже от себя, что не нужно писать в 16-17 лет. Нет ничего зазорного в исследовании чужих приёмов, методов письма. Путь Софьи Туман в этом плане мне кажется весьма продуктивным.

Возможно, Софья в будущем захочет уничтожить эти тексты (во время обсуждения коллеги меня оспорили, но это зависит только от масштабов будущего письма). Главное, что у Софьи уже есть — потенциал, умение как губка впитать то, что витает в поэзии. Успеха достигает не самый одарённый, а тот, кто будет раз за разом пробовать, чувствовать, долбиться в стену, невзирая на разбитый лоб и поломанные ногти. Практика, притирка, присвоение — фундамент, без которого нельзя достоверно передать то, что чувствуешь, без которого даже если и почувствуешь один в один — просто не сможешь описать цветок на рассвете.

Думаю, Софья Туман это хорошо понимает.

 

Рецензия 7. Валерий Шубинский о подборке стихотворений Софьи Туман

(Расшифровка устного выступления)

Ну, прежде всего, мне не показались представленные тексты документальной поэзией. Это обычная исповедальная лирика. Посмотрим же, что в ней есть, что молодому поэту удалось.

Некоторая неожиданность для меня, что человек, очень мало, по собственным словам, читавший из поэзии XX и XXI века, нашёл какой-то свой способ выстраивать интонацию. А умение выстроить интонацию, умение выстроить ритм свободного стиха — это на самом деле важная вещь. Есть и умение рассказать историю, некую историю из жизни, или прочитанную историю, не важно, так, чтобы это интересно читалось, интересно слушалось. Проблема заключается, мне кажется, в том, чтобы это выводило к чему-то небанальному. Пока у меня ощущение, что рассказанная история в этих стихах заканчивается какой-то довольно банальной непоэтической мыслью, бытовой мыслью, неинтересной. То есть нужно выходить на что-то действительно интересное, такое, чтобы не только сам нарратив, не только сам сюжет, но и работа поэта с этим сюжетом вызвали интерес у читателя. В конечном итоге цель — выход за пределы своей личности и своего материала.

Но для этого надо, конечно, читать чужие стихи. Я не считаю, что их надо читать в хронологическом порядке. Что сначала читать стихи 1920 года, потом тридцатого, потом сорокового. Читать надо то, что интересней в данный момент, но надо это как-то структурировать. Есть книга в рамках проекта «Полка» про историю русской поэзии, там перечисляются поэты разных периодов, разных эпох, может быть, это даст возможность как-то сориентироваться в этом пространстве.

Кстати, я не знал, что автору 16 лет. И это очень много многое в оценках меняет. Если это шестнадцатилетний автор, то стихи действительно содержат обещание. И, мне кажется, дальше всё будет интересно.

 

Рецензия 8. Евгений Никитин о подборке стихотворений Софьи Туман

(Расшифровка устного выступления)

Я должен сказать, что подборка на «полутонах» мне гораздо больше понравилась. Вообще, что главное во всём этом для меня как для литературного работника? Здесь есть что выбрать. И в той подборке, и в этой есть, действительно, отдельные сильные тексты. Правда, я не выделил бы то, что выбрала Надя Делаланд. Надя очень хороший, добрый человек, но я скептически отношусь к её мнениям о стихах. Как раз то стихотворение, которое она выделила, сбивается на прозу, как сказал Муратханов. То есть некоторая плотность — меняется на рыхлость, рассказывание, вводные конструкции. Проза себя распространяет. Поэзия стремится стать ёмкой, тяготеет к плотности. Поэзия — трёхмерная геометрическая фигура, скажем, сфера. А проза — это плоскость.

Хороши в подборке первые два стихотворения. Наверное, вам нужно понять, когда заканчивать стихотворение и где оно начинает распадаться на просто некую речь, воспроизводящую саму себя.

Софья, вы очень похожи на собственные стихи. Я увидел, как вы читаете, — вы выглядите так, как свои стихи. Наверное, это хорошо, потому что подозрительно, когда юный человек пишет с такой степенью надрыва и уязвимости. Тогда хочется спросить, не имитация ли это, действительно ли это его собственное… В вашем случае я в этом не сомневаюсь почему-то. Это, правда, исключительно диктуется вашим визуальным образом в зуме, но тем не менее доверие вызывает, как ни глупо это звучит.

Что касается упомянутого здесь Воденникова: я его влияние, конечно, вижу. Попытаюсь сказать осторожно. Что тут от Воденникова? Это некоторая манипулятивность всего этого, эксплуатация уязвимости, трогательности, такого экзальтированного высказывания. Текст становится как бы такой экспансией эмоционально заряженного материала: это смерть женщин, Достоевский, детство, какая-то эзотерика, какая-то религиозность. Любое высказывание — это уже сразу откровение. Нету ничего сказанного в простоте. Любое чувство сразу получает какое-то метафизическое наполнение. И в этом есть некоторая неуязвимость. В этой уязвимости есть неуязвимость, потому что всё сказанное заранее освещается травмой, детством, бессмертной любовью, состраданием, которые мы обязаны чувствовать. И даже критиковать это как бы немного неприлично, потому что ну, как же: это же всё так страшно и так глубоко пережито, и тут кто-то лезет и начинает придираться. Субъект речи постоянно молится.

Я как читатель скажу, что человек не может вибрировать постоянно в таком сострадании. В конце концов, наступает предел. Я знаю это по жизни в Израиле, когда практически каждый день идёт война, потом она заканчивается через полгода, начинается новая война. В конце концов, ты просто ничего не чувствуешь. И поэтому это доверие, которого эти стихи как бы ждут от читателя, оно может быть подорвано чрезмерностью аффекта. Эти стихи как бы просят не анализировать, а сочувствовать, чтобы мы не проверяли, как художественно целостны эти образы, как они увязаны в художественной системе, а должны были просто их принять как следы какой-то пережитой боли. И в этом есть много общего с человеком поздней цифровой культуры, который рассматривает, собственно, некую уязвимость и травму как источник авторитета. В этом есть некоторая опасность. Это если совсем жёстко придираться, скажем так. А теперь всё, что я сейчас сказал, можете спокойно выкинуть из головы. Наверное.

Ценно то, что при всём при том у вас довольно много хорошего материала. Зачастую возьмёшь какой-нибудь толстый литературный журнал, и там, скажем, из пяти подборок разных поэтов будет одно удачное стихотворение. А у вас гораздо больше, поэтому в целом всё очень неплохо. Извините, если я что-то там лишнее наговорил.

 

Рецензия 9. Григорий Батрынча о подборке стихотворений Софьи Туман

Стихотворения Софьи Туман вызывают у меня такой же трепет, какой, похоже, у их автора вызывают уходящее детство, осознание собственной женственности, мировая художественная культура, семейное бытие (в соединении будущего и прошлого в точке настоящего), возможность любви, концепт духовного бессмертия и в целом сама жизнь. Это весьма очаровательно. Говорить о текстах Софьи Туман хочется и можется с очень разных позиций, но мне почему-то кажется правомерным начать с эзотерической и обратить внимание на то, как мастерски в стихотворениях из поэмы «Синицын дневник» смещается точка сборки. Само название как бы создаёт у читателя ожидание увидеть в качестве условного лирического (или, хм, лироэпического) героя, вы не поверите, синицу. Подзаголовок каждой отдельной части поэмы (стихотворения) задаёт точку зрения, которая всегда находится за чем-то, то есть смещается в сторону. Первое стихотворение начинается со строчки «Синица-Будда прячется за кустами» — сразу же задаётся нарративная линия. Чтобы развернуть мысль в пространстве текста, необходимо пояснить, кто такой Будда. Будда — просвещённый, покинувший цикл перерождений, вырвавшийся из иллюзорного наблюдаемого мироздания и, соответственно, свободный от оков пространства-времени. Получается, лирический герой Софьи Туман космичен, способен находиться во всех точках пространства-времени одномоментно и внемоментно, и, соответственно, метафизический «свет софитов» в стихотворениях постоянно направлен как «на сцену», так и за её пределы. Вспоминается пьеса «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» Тома Стоппарда.

В части, озаглавленной «О сёстрах», происходит некое приравнивание друг к другу женственности и птичности. Точка сборки, находящаяся «за сценой» (или, проще говоря, за скобками), вначале представляет образ «поющей чаши», куда кладётся «Метерлинкова птица», затем «лепесток смысла» и женские имена. Далее «поющую чашу оставили в завещание // неизвестно кому», как будто бы прерывание преемственности? После: «карманы полны ласточек» — как будто бы параллель с поющей чашей, наполняющейся различным содержимым, и птицей, как бы продуктом «поющей чаши» или плодом перегонки поэтического вещества, и, как бы это ни было просто, девушкой, живущей свою жизнь. Всё это происходит одновременно и (или) не происходит вообще. Обезоруживающий приём. Можно развернуть дискурс так, что синица-Будда окажется в любой момент времени и мной, пишущим эту рецензию. Но тогда разговор о стихах Софьи Туман потеряет всякий смысл, чего бы мне искренне не хотелось. Вернёмся же к нему, пока у нас ещё есть такая возможность.

Одна из ключевых строк подборки, как мне кажется, — «и смотрится, и смотрит, и смеётся». Это сочетание возвратного и невозвратного глаголов можно сравнить с зеркалом, направленным одновременно на себя и на окружающий мир, когда ещё не очень ясны границы этих двух понятий, — ощущение, характерное для детства. А смех, пожалуй, вызывает «безмерное счастье и невозможная радость за эту жизнь». И этот смех прекрасен, потому что уже осознан, но ещё невинен.

Что я могу предложить кому-либо? Сейчас, после всего сказанного, кажется возможным только всем стать Синицей-Буддой, а Синице-Будде стать всеми, «понять исключительно всё» и соединить в порыве искренней, чистой любви и жизнеутверждающего смеха. Возможно, «родственные души не могут быть вместе» — но почему бы не доставить себе удовольствие попробовать. Мне кажется, из этого выйдет что-то великолепное.

 

Стихи Софьи Туман, представленные на обсуждение

Софья Туман — художник-график и поэтесса. Родилась в 2009. Публиковалась в «полутонах», в «Формаслове», «Эмигрантской лире» и других изданиях. Семинаристка Дмитрия Воденникова. Вошла в список 30 лучших дебютантов в поэзии 2025 года по версии Бориса Кутенкова; длинный список премии «Лицей»-2026; длинный список «Филатов-Феста» 2026; победительница премии «Эпифания»-2025; длинный список чемпионата поэзии им. Маяковского-2026. Живёт в Санкт-Петербурге.

 

СТИХИ ИЗ ПОЭМЫ «СИНИЦЫН ДНЕВНИК»

1.О НЕСУЩЕСТВУЮЩЕМ СЫНЕ
(за высокими кустами)

Синица-Будда прячется за кустами
(присматривает за ласточкиными огнями).
Родного папу медленно
встретишь в лесу,

А может быть, папа умрёт
и переродится,
и будет в моем животе, как сын или птица.

 

2. О НЕРОДНЫХ БРАТЬЯХ.
(за шиповником)

Все святые, заступитесь за нас.

В музыкальной школе за окнами тоже
густые кусты,
И мальчик в концертной рубашке
играет Чайковского на фортепиано,
И его называют по имени,
ласково — Роберт,
И в маленьком зале за ним
наблюдает брат.

Младше Роберта на год,
семилетний,
похожий на святого мальчика
на картине Нестерова,
со светлыми волосами почти по плечи,
с глазами цвета сушёной мяты
и белоснежными ресницами, как у Пьеро.

Наблюдает за братом и смотрит в окно.
Сжимает в руках ненужные лепестки,
которые потом родители выбросят.
Слышит, как брат сбивается почти после каждой ноты.
Он знает, что когда Роберт собьётся окончательно
и начнётся неестественно
длинная пауза —
все услышат, что за школой шумели большие кусты,
а за кустами пели синицыны ласточки,
и вот тогда мы скажем:
«Заступитесь за нас, как будто бы мы святые».

 

3. О СЁСТРАХ.
(за терновником)

1.

Характерно высокий,
шиповничий, волчий куст.
Имя твоё — Аглая,
как у Достоевского.
Я так плакала вместо тебя,
моя девочка, в эту ночь.

(А в поющую чашу положили
Метерлинкову птицу,
лепесток смысла
и имена:
Настасья Филипповна,
Ася, Алина, Джейн Эйр
и Аглая)

Мне писала сообщение девочка из Москвы,
Кристина семнадцати лет,
что ушла из дома в тринадцать,
потому что родители, как она выразилась,
«продавали» её,
принуждали работать моделью
притом что её откровенные фотографии
выложил в интернет один фотограф
и за это на него подали в суд, а она почувствовала себя очень плохо.

(Терновник разросся
кустами выше моего роста,
поющую чашу оставили в завещание
неизвестно кому.

А имена продолжаются:
Анна Каренина,
Лиза, Полина, Мария,
Камилла Клодель
и Аглая).

В Индии умирают женщины,
от болезней, от насилия,
от психологического давления,
Девочка Билли поёт не об этом,
но тоже о сострадании.

(За кустами птицы очень громко щебечут)

В Литве умирают женщины
Во Франции умирают женщины
В Израиле женщины умирают
Незамужние девушки женщины
с детьми умирают
петербургские
женщины не знают английский
учат английский женщины умирают.

(Карманы полны ласточек,
ласточки зашиты в подкладку куртки,
они в руках, в джинсах,
ласточки за кустами,
за деревом, за спиной,
ласточки за ласточками за мной).

Мама моего отчима покончила с собой,
выпив уксус.
Зачем она это сделала?

(А за кустами птицы громко щебечут)

2.

О лебеде исчезнувшем
я молюсь,
о девочке исчезнувшей.
О всех тех несчастных женщинах,
страдающих, больных, угнетённых,
униженных, умиравших.

О них, как о сестрах моих,
о ле́беде, как лебеде́,
о маминой родинке на плече,
я молюсь об Аглае исчезнувшей.

 

4. О БЛИЗНЕЦАХ.
(за французским шиповником)

… Набоков пытался объяснить своим американским студентам непереводимые русские существительные — «тоска», «пошлость», «интеллигенция»…
Из статьи лайфстайл-журнала.

И вот уже Франция,
и французский шиповник,
и французские мальчики-близнецы
переехали из России в Тбилиси,
а из Тбилиси в Тибет.

Я запомнила только что один близнец
повторял во временный промежуток
с семи утра до двух часов дня:
«Мама, мне такая погода не нравится,
мне такая погода не нравится,
здесь даже шиповника нет».

А другой посмотрел на синицу
(он рад, что переехал в Тибет),
пару раз посмотрел на нее
и понял исключительно всё,
и мамино желание переехать сюда,
и несогласие папы,
и тоску о шиповнике понял,
и Набокова, которого не читал.

 

5. О МАМЕ МАРИИ.
(за черными кустами)

Посвящается М. С. и А. Г.

Александра Гарт рисует сверкающий
чёрный куст,
а Мария рисует Лёшу углем
и чернографитными карандашами.

(По ту сторону застеклённого окна,
за темнеющими кустами
Александры Гарт
синица смотрит назад).

Мария рисовала странные вещи,
не похожие ни на что,
а иногда простые,
например, стаканы и переспелые груши
(натюрморт художественного второгодника).
Или срисовывала с чёрно-белой фотографии
песчаниковую голову Будды
в ветвистом стволе дерева
у храма Ват Махатхат.

(А синица смотрит назад)

Мария любила карандаши седьмой
и четвёртой степеней,
уголь, сангину, сепию
и техники линогравюры
и ксилографии.

Мария рисовала портрет
Алексея два раза
И оба раза осыпающимся углем.

(Синица смотрит назад. Что она там увидела?)

Мария придумывает художественный приём
и не растушёвывает у́гольную
штриховку
(как учат в лучших
американских вузах).
И не оставляет почти никакого света
(что запрещают в школах портретного рисунка).
И забывает про блики, как забываю я.

(Серо-синяя синица
за александрийскими кустами
поёт птичьим буддийским звуком
мантру «Ом Намах Шивая».

И смотрит, и смотрит назад)

Марию пропускали бесплатно
на концерты экспериментальной индийской
музыки в Петербургском
этнографическом музее,
классической музыки в Эрмитаже,
на концерты инди, регги, фолк-рок музыки
не очень известных групп
(и, не так часто, очень известных групп),
её пропускали, потому что она
дружила с Серёжей Ш. и его друзьями — музыкантами и журналистами.

В двадцать три года Мария работала в книжном.
Она была в бордовом, коротком
платье известного бренда, найденном в секонд-хенде,
и иностранный мужчина увидел её
и стал разговаривать с ней на английском,
а Мария английского не знала.
Но кто-то помог ей и перевёл
иностранную просьбу: поехать
в Америку с ним и стать там
актрисой-моделью.
Он дал ей адрес электронной почты,
но ни Мария, ни её друзья не смогли ничего написать, потому что в то время электронной почты в России почти не существовало.

И Мария не стала американской актрисой.

(До этого в восемнадцать лет Мария
прочитала всего Достоевского,
а потом остальную русскую классику.
Иностранная литература ей почему-то не нравилась)

На ветках индийского сандалового дерева сидят индийские сандаловые синицы.
Мария не была в Индии.

Синицы поют во Франции.
Мария не парижанка.
Мария хотела во Францию в 2024 году.

Смотрят на свет в Индонезии маленькие синицы.

В Абхазии Мария была, синицы там не летают и не поют.

Вот Мария рожает девочку Софью
и читает книги по эзотерике
и наблюдает, как прорастает,
в домашних условиях,
зелёная алтайская гречка,
и кормит свою девочку молоком.
И живёт вместе с мамой, но уже без Лёши,
отмечает двадцать девятое
апрельское день рождения,
а выглядит на пятнадцать,
встречает другого мужчину,
переезжает в другую квартиру,
выходит за него замуж,
бросает работу, рожает мальчика,
а через девять лет ещё одного мальчика,
с цветом глаз как у той серо-синей синицы, которая уже тогда знала, что переродится
из птицы в голубоглазого сына Марии.

 

6. О ДЖЕЙН И ДРУГИХ ВЛЮБЛЕННЫХ.
(за кустами в Ораниенбауме)

1.

В двенадцать лет я впервые в жизни встретила человека, которого полюбила.

(Два мальчика тринадцати лет
строили высокий, ветвистый
шалаш на песке и камнях.
Одного звали нежным именем —
Алёша,
а другого, со сверкающими
на солнце кудрями, — Тимофей,
моё имя назвала им мама,
потому что почему-то я не смогла сразу выговорить его).

Синица тогда знала, что это будет наша единственная встреча.
Синица думает, что если встречаются родственные души
(а я думаю, этот мальчик был именно моя родственная душа),
то они не могут быть долго вместе,
это вызывает дисгармонию в
соотношении с простой влюблённостью.
Их любовь является настолько сильной и чистой вибрацией, что достигает
всеобщей вневременной цели — быть счастливыми,
и развитие родственных влюблённых прекращается, и соответственно прекращается их жизнь
(постепенно).

«Родственные души не могут быть вместе», — думает синица.

(Второй раз я полюбила в пятнадцать).

На синицыном языке любовь означает — благодарность за существование человека.
Когда более ничего не нужно,
кроме того, чтобы человек,
которого любишь, — был счастлив.
Когда не имеет значения ничего
в человеке, что принято считать важным, и любишь ты его без условий, даже без его любви
взамен на свою.

Так Мария полюбила моего папу,
так Джейн полюбила взрослого, злого мужчину, не для неё,
так девочка любит пятидесятилетнего,
А когда маленькая Адель
(для которой Джейн была гувернанткой) вырастет,
она этого не поймёт.

…родственные души не могут быть вместе… — продолжает рассуждать синица.

2.

В этих кустах не было птицы, Джейн,
не было ни единой птицы.

Ты была в неудобном платье, цвета
сухой крапивы,
В холодном, тканевом платье
с простым кружевом на окантовке,
Ты искала руками в терновнике
и в снегу — птицу-подранка,
Твою названную сестру —
Элен.

Ты же знала, Джейн, что не найдешь её,
ты не знала.

(Синице было всё равно, когда Джейн прощалась с Элен,
она и не думала, что Элен кого-нибудь любит).

3.

Вот семилетний ребенок поёт
в мусульманском хоре,
а девочка, любящая пятидесятилетнего мужчину, сидит с телефоном
и пишет сообщение о том, что
самые счастливые люди на земле —
это дети, которые ещё не умели влюбляться.
И слушает девочка мантру
Девы Премал,
и молится девочка о своей любви неумелой.

В Ораниенбауме слишком ровные, прямые кусты, там не смогут спрятаться ласточки,
зато в Летнем саду я однажды увидела лебедя, Джейн, знаешь,
Господь нас простит за нашу глупую любовь и сострадание, он ведь хотел, чтобы мы были счастливы, как все люди, а мы не смогли.

 

СОН ДВАДЦАТОГО ЧИСЛА

Надломленная веточка —
Как жизнь,
Как девочка в 2010.
И смотрится, и смотрит, и смеётся
На не невинных, ласковых людей,
На их детей — бессмертных,
Будущих, умерших.

— из света ли?
Как Света и Лили
Мелком рисуют птицу
на асфальте.
__________

А двадцатого февраля мне снилось,
Что за мной наблюдает чужой мужчина,
И мне очень страшно,
Я перехожу на разные улицы,
Но не могу уйти
И чувствую себя беззащитным подростком
(лебедем) —
У которого тоже есть дата смерти
И какие-то медицинские показания.

И всё-таки что-то светится и смеётся,
Наверное, это Россия,
Ангелы, стая птиц,
Или просто стучит прошлогоднее,
детское сердце:

из света ли смерть
свет или смерть

неужели эта жизнь —
не моя,
а вот эта, длиной в один майский месяц
и январское полугодие
с нарастающим гулким звуком,
чужими врачебными голосами,
где пахнет дождем и мёдом
и мама кормит меня густым молоком,
где, бессмертная, я всё-таки умираю четырёхлетней девочкой,
эта тягучая, ранняя, несчастливая жизнь, моя?

Тогда почему я ощущаю такое безмерное счастье и невозможную радость за эту жизнь,
тогда почему мне так хочется —
плакать, смеяться и благодарить за это?

 

* * *

Собирала сныть —
Бессмертную мою жизнь
До семнадцати.
_____________
Лежит на моих ладонях
Как на ладонях мамы,
Папы или другого бога —
Полуживое детство.

Укачиваешь его,
Кладёшь на смертную простыню,
Кормишь грудным июльским молоком,
Даёшь ему неполное имя.
Детство разговаривает о чём-то
На непонятном, младенческом языке,
И я пробую запомнить
Последние слова, рассыпающиеся
На месячные и алфавитные знаки —
Как снег.

Бог берёт меня на руки
И качает,
И качает,
И укачивает меня,
Как самый драгоценный, последний июльский свет
2009 года рождения.